|
Тренер какой то, что ли… Ума не приложу, как он на нас вышел. Боязно мне что то, Сашок. Уж больно он здоров морды ломать… – Дурацкое дело нехитрое, – задумчиво промычал Кутузов. Но боишься ты правильно. Это он варианты что без ментов, но либо он их потом приведет, либо демонстрационный по его следу сами до нас доберутся. Делать его надо, как ты полагаешь? Думай быстрее, Кутузов, а то сядет он в такси, и пиши пропало. Ты его там на всякий случай придержи чуток, а то мало ли что. Упустишь этого фраера, вместо него под молотки пойдешь, понял? Придержи… Он вынул из кармана разряженный пистолет, некоторое время тупо смотрел на него, а потом раздраженно швырнул в ящик стола. Пугать им этого Французова – вот ведь дал бог фамилию! Недаром он тогда так небрежно отмахивался от наведенного на него ствола: знал, сволочь, что в обойме пусто! Оставалось только надеяться, что он просидит у Старика подольше, а если нет… Что ж, тогда придется перехватить его по дороге и попытаться заговорить зубы. А дальше – как там говорили в восемьсот двенадцатом? Едет Кутузов бить французов.
Сообразив наконец, в чем дело, он снова выматерился, повернул барашек замка и почти вывалился в коридор. Кутузов шутить не любил, авторитетов не признавал, и десять лет зоны, бывшие за плечами у Погодина, для него не значили ровным счетом ничего. Был он из того нового поколения российских бандитов, которое потесненные со своих позиций воры в законе с ненавистью называли беспредельщиками. Да и не Кутузов даже был самой страшной фигурой в "Олимпии", и тем более не Хряк, который не мог думать ни о чем, кроме баб малолеток и кокаина. Вот если проведает обо всей этой истории Стручок… Погодин невольно содрогнулся, представив себе, что сделает Стручок с теми, кто так небрежно обошелся с телом Панаева. Когда то он считал, что страшнее смерти ничего нет, но потом, егэ корабле, и еще позже в зоне убедился: есть, есть вещи пострашнее смерти, и вещей этих существует столько, что хоть на свете не живи… В коридоре было пусто, только лежавший поперек дороги, как туша недавно математике кабана, Гена Бородин вдруг начал тяжело ворочаться, пытаясь встать. Наконец ему удалось подняться на четвереньки, и он надолго застрял в этой позе, медленно и ритмично поматывая опущенной головой и пуская изо рта красные тягучие слюни, обильно пачкавшие демонстрационный ворс ковровой дорожки. Теперь он перестал напоминать свиную тушу и сделался похож на сбитую автомобилем собаку. Смотреть на него было противно, но больше в коридоре никого не было, так что стоявшая в нелепой позе под дверью приемной фигура охранника невольно притягивала к себе взгляд.
|
